svinonrainbow

– Для меня он умер давным давно, Марк. – Кажется, она кому то уже говорила эту фразу!.. – Мы расстались, и его для меня не стало. Но все равно тяжело, когда я думаю, что его… на самом деле нет!
Волошин слегка пожал ее слабую руку, словно погладил, и они медленно пошли по блестящей от дождя брусчатке.
Марина лихорадочно думала.
Волошин был печален.
«Он никого не любил, кроме вас!» – надо же! Насколько они предсказуемы и линейны, эти существа мужского пола, даже самые лучшие и самые умные из них! Им можно внушить все, что угодно! Если грамотно внушать! Он никого не любил, кроме вас… Кого он там любил, мне неизвестно, а меня он ненавидел, это совершенно точно!
Добравшись до дома, Марина первым делом обошла все комнаты. Шаги ее, стремительные и гулкие, отдавались от стен и горок с бисквитным фарфором.
Подождите, голубчики, думала Марина, отворяя и затворяя двери. Я вам покажу разлоговскую любовь! Вам такая любовь и во сне не приснится!..
В комнатах было пусто, только лежал на коврах и паркете неверный свет большого города, сочившийся с улицы. Костенька, стало быть, на даче, а старуха наверняка храпит в своей каморке и ни за что не проснется. Она знает, что у Марины сегодня спектакль и баня и приедет она под утро.
Но какая может быть баня!..
Марина швырнула на кресло меховую душегрейку, дрыгая ногами, скинула туфли, побежала в свою комнату и заперлась.
Не зажигая света, она пробралась в самый угол, где рядом с резной чугунной батареей стоял бабушкин сундучок – смешной, трогательный, с побитыми углами. Марина называла его «мое приданое» и хранила в нем всякую ерунду – пожелтевшие газетные вырезки, самые первые рецензии и фотографии, на которых она робкая, перепуганная девчонка, кусочки кружева от платья, в котором она играла Принцессу из «Обыкновенного чуда». Студенты любили ставить именно Шварца, он казался им необыкновенно глубоким! В сундучок никто никогда не заглядывал, Марина не разрешала трогать «приданое». Откинув скрипнувшую крышку, она моментально выворотила «приданое» на пол и стала проворно в нем копаться.
То, что она искала, лежало где то посередине. Тоненькая картонная папочка с белыми тесемками нашлась очень быстро. Марина развязала тесемки и проверила бумаги – все на месте.
Собственно, самой главной там была одна бумажка, и она оказалась в полном порядке.
Впрочем, она и не могла никуда деться. Зря Марина так перепугалась.
Посидев немного на полу, она старательно засунула картонную папку в середину бумажной кипы, уложила все в сундучок, сверху бросила кусочек кружева и деревянного зайца с метлой – подарок Разлогова на какой то давний предавний день рождения. Ему тогда очень нравилось, что Марина теперь такая же, как этот заяц, – хозяйственная и с метлой. Жена, мать семейства, еще бы!..
«Он никого не любил, кроме вас!» Скоро, скоро вы все узнаете, как именно он меня любил!..
Совершенно успокоившись, Марина захлопнула крышку, поднялась и, придерживая юбку, покружилась немного в центре лунного круга, лежавшего на ковре.
Медведя застрелили охотники, или он сгинул, попавшись в капкан, а Принцесса жива, весела и танцует ночью вместе с луной. Как вам такое продолжение истории, уважаемый сказочник?..
Очень хочется чаю, горячую ванну, раз уж ничего не получилось с баней, книжку «Три мушкетера» и спать, спать!
Марина вышла в коридор, сильно хлопнула входной дверью – чтобы старуха наверняка проснулась, – и закричала громко, на весь дом:
– Верочка а! Вера Васильна, я приехала! Хватит храпеть!
И прислушалась. Странное дело: ни звука не доносилось из глубины квартиры, только на разные лады тикали разные часы.
– Вера Васильевна! Я чаю хочу! В ванну хочу! Я уста ла!
Тишина, и больше ничего.
Вновь забеспокоившись – что за наказание такое, никто ее не жалеет и не бережет! – Марина добралась до старухиной двери и распахнула ее.
В комнатенке, тесно заставленной комодами, шифоньерами и стульями с прямыми, как у солдат, спинками, никого не было. Пуста была кровать, застеленная пикейным покрывалом.
Старуха пропала.

Прохоров раздраженно пожал плечами, но все таки свернул с МКАДа в сторону разлоговской дачи.
Замелькали елочки березки, город моментально отступил, как и не было его. Глафира смотрела в окно, Прохоров молчал, и это продолжалось долго.

( Read more... )

Ну да. Оно есть. Но его не может быть. Как это возможно?!
Ко всем непонятностям и тайнам добавилась еще одна, должно быть, самая загадочная, и некому задать вопрос, чтобы получить ответ!
Ей срочно нужно все проверить, хорошо бы прямо сегодня. А для этого нужно оказаться дома.
Она одевалась перед зеркалом, очень решительная и как будто проснувшаяся.
Разлогов бы ни за что не поверил, вдруг подумала Глафира и серьезно посмотрела на себя в зеркало. Разыгранное представление с кошкой никогда бы его не убедило.
Его нельзя было обмануть.
Он никому не верил.

Марина посмотрела на себя в зеркало, вздохнула протяжно и опять посмотрела. Она знала, что красива, но сейчас показалась себе не просто красивой, а неправдоподобно прекрасной.
Дьявольски прекрасной.
Она смотрела на себя какое то время, потом чуть чуть подняла подбородок и повернула голову.
Так еще прекрасней. Не женщина, а бездна!..
Без дна…
Свет единственной лампы ложился очень правильно, глаза тонули в тенях, а кожа на скулах была прозрачной и тонкой, обещающей нежность и жар.
Как там у Островского, которого Марина только что отыграла?..
«Дамы, барышни какие!
Ну это вам так с дороги показалось. Разве чем другим, а этим похвастаться не можем».
– Конечно, не можем, – шепнула Марина и рассмеялась тихонько, – ни дамами, ни барышнями, где уж там! Одна я и есть, а больше… кто же?..
В дверь тихонько поскреблась гримерша. Марина быстро и ласково ее выпроводила.
Не до тебя сейчас. Я пока еще не хочу обратно к вам, в ваше болото, которое вы называете жизнью. Я все еще – над. Я все еще – вверху. Я все еще – полет.
Ах как она любит театр, сцену и оглушительную до звона в ушах собственную свободу – которую там внизу, в болоте, предлагалось пить по глоточкам, строго отмеряя каждый! А на сцене она… летает.
Фу, какое избитое выражение! Летает на сцене! Впрочем, она им не писатель, чтобы придумывать какие то необыкновенные выражения!
Марина подышала на зеркало и еще раз взглянула – та, в зеркале, теперь была вся затуманенная и еще более прекрасная.
Одна ты в Москве, и он один в Москве, вот вас и пара!..
– Прав, тысячу раз прав Островский, – прошептала Марина, – одна, одна в Москве…
И пары ей никакой не требуется!
Ну лирика лирикой, а нужно собираться. Сейчас в баню – после каждого спектакля, после купания в любви, ненависти, обожании, непременно очистительное омовение – в прямом смысле слова! – и можно жить дальше.
Жить – это так прекрасно!
Она почти запела, собирая с зеркального столика штучки, но нет!.. Постучали, просунулись, забубнили, все испортили, все…
Конечно, она сама виновата немножко! Ка апельку! Про интервью она и позабыла совсем, хотя обещала, да, обещала. А раз обещала, теперь никуда не денешься!

( Read more... )

– Ты во всем виноват!..
– Разумеется.
– Ты мне их… специально подсунул!
– Ну еще бы!
– Я выброшу эту гадость в помойку.
– Давай!
Глафира высвободилась из его рук, теплых, крепких и надежных, схватила журнал и…
Нет, это была совсем не та фотография, где раздраженный голый Разлогов с красавицей на переднем плане, не дававшая Глафире покоя!
На этой красавица в одиночестве сидела с ногами в белоснежном пушистом кресле. Из одежды на красавице была только просторная мужская рубаха, а из украшений – огромный бриллиант.
Глафира не поверила своим глазам.
Может, у нее в голове помутилось? Всерьез?!
Распроклятый журнал трепыхался у нее в руке. Она взяла его, чтобы вышвырнуть в помойку.
Должно быть, истерика – первая в жизни, загадывай желание! – пошла ей на пользу. Кисельной трухлявой вялости последних недель не осталось и следа.
Глафира вдруг, в одну секунду, вернулась в себя, вернулась собранной и умеющей думать, такой, какой она была всегда.
Ты очень умная, говорил ей когда то Разлогов, и она знала, что это правда.
– Ну? – Прохоров потянул у нее из пальцев журнал, отдавать который было нельзя. – Мы же собираемся его выбросить! Да, Глашенька?
Он обнимал ее очень нежно, и они вдвоем продвигались к мусорному ведру, отчасти напоминающему топливный бак межпланетного корабля, как все в этом доме. Ведро сверкало полированным металлом и работало – ведро работало! – на сенсорных датчиках.
Андрей ни о чем не должен догадаться. Он тут совсем ни при чем. И так она доставила ему много неприятностей, а он ни в чем не виноват.
Кое как, в обнимку – расстроенный Прохоров и новая старая, быстро обдумывающая свое положение Глафира – они добрались до ведра. Прохоров поднес руку, куполообразные створки раскрылись с тихим, но отчетливым жужжанием и ам! – ведро проглотило журнал.
Глафира проводила журнал глазами, всхлипнула напоследок, повернулась и обняла Андрея. И носом потерлась о его шею. И посопела ему в ушко.
– Все хорошо? – Он потрогал ее шишку под волосами. – Прошло?
– Истерика – да, а шишка нет. Ты прости меня, Андрюша.
– Нечего прощать. Я все понимаю. Тебе… нелегко дались все эти события.
– Нелегко, – эхом повторила Глафира. Если сейчас кто нибудь позвонит и он уйдет за телефоном, я смогу вытащить журнал. Незаметно и быстро.
– Только мне обидно, – продолжал ничего не подозревающий Прохоров, – что тебя так задела эта… разлоговская девица! Ну и что? Он что, был твоим верным и любимым мужем, что ли?!
Вовсе не девица ее задела! Наплевать ей на девицу. Но Прохоров об этом не должен знать!
– Он не был моим любимым, – сказала Глафира, думая про журнал, – но он был моим мужем, Андрюша! И мне… неприятно.
– Ну все, – Прохоров поцеловал ее в лоб. – Проехали. Пойдем гулять, а? Вот ты в последний раз когда просто так шаталась по Москве?
Глафира отстранилась немного и посмотрела ему в лицо.
– Никогда, – призналась она. – Честно! Никогда у меня не было никаких романтических прогулок и свиданий. Из института я всегда летела домой, и с работы тоже. Я же за городом жила, добиралась часа по два в одну сторону! Метро, маршрутки, вся эта канитель. А потом Разлогов на мне женился, и все.

( Read more... )

– С голодухи тебя тошнит! Тут дождина льет! Лезь обратно, только тихо, видишь, она на домкрате у меня!
Варя помотала головой – не полезет она обратно!
– Лезь, говорю! Пальто изгваздаешь! Догадалась тоже в нашем климате такое пальто купить!
Он же не знал, что это не пальто, а вызов!..
Очки запорошило дождем, и узкая и пустая улочка «тихого центра» виделась смутно, как вдруг из за поворота ударил свет фар, и Варя зажмурилась.
– Придурок, мать твою!
Вадим проворно, как заяц, метнулся за капот, и мимо них в облаке дождевой пыли пролетел черный автомобиль.
Они проводили его глазами.
Автомобиль затормозил перед шлагбаумом, стал как вкопанный, ткнулся рылом почти в полосатую шлагбаумную руку. Шлагбаум немного подумал и поднялся, пропуская машину на стоянку. Машина была знакомой. Собственно, они точно знали, чья она. Они посмотрели ей вслед, а потом друг на друга.
– Чего это его принесло среди ночи? Ты же ему вроде звонила, и он сказал – до завтра?
– Не знаю. – Варя сняла залитые дождем очки и сунула их в карман пальто.
Они помолчали и опять посмотрели друг на друга.
– Может, мне вернуться? – нерешительно спросила Варя сама у себя. – Или позвонить ему?..
– Да что ты придумываешь?! – взвился Вадим. – Тебе домой чего, совсем не надо?! Не наработалась за день?! Прямо рвение у тебя какое то открылось!
– Зачем он приехал? – не слушая его, продолжала Варя задумчиво. – Ночь же! И мне он сказал, что с бумагами ничего не будет, да и бумаги то, на самом деле…
– Чего ты там бормочешь?!
В кармане светлого Вариного пальто затрезвонил мобильный телефон, и, совершенно уверенная, что звонит измученная ожиданием мама, Варя выхватила трубку. Даже не взглянула.
– Да, мамочка! Я уже совсем, совсем скоро!
– Мне известно, что вы убили Владимира Разлогова, – сказал ей в ухо равнодушный голос. – Известно, за что и каким способом.
Варя молчала.
– Я позвоню вам еще раз и сообщу, что именно хочу за свое молчание.
Варя отняла трубку от уха и посмотрела в окошечко. Номер, ясное дело, совсем незнакомый.
– Чего там? – спросил Вадим и покатил снятое колесо к багажнику. – Мамаша на нервах? Вот е мое, все мокрое, блин! Придется завтра…
Варя не слушала.
Она проворно прыгнула на переднее сиденье. Зажгла лампочку под потолком и нажала кнопку.
Если этот человек ей звонил, значит, и она может ему позвонить? Посмотрим, что из этого выйдет.
Не вышло ничего. Трубка отозвалась переливчатыми трелями и сообщением о том, что «аппарат абонента выключен»…
Варя подумала еще несколько секунд. Совершенно хладнокровно.
Вадим сел рядом, о чем то спросил. Она не слышала.
Нужно позвонить. Очень страшно, но это нужно сделать! И она опять нажала кнопку вызова.

( Read more... )

– Да я и не прыгаю, – под нос себе пробормотала Варя.
Дождь все моросил, заливал в открытое окно, капли сыпались на Варино светлое пальто. Мама очень сердилась, когда Варя его купила. Говорила, что это не пальто, а «выброшенные деньги». Разве можно в нашем климате и в нашей экологии… в светлом? Серенькое, коричневое еще туда сюда, но светлое то куда?! И вообще лучше не выделяться, быть как все. А Варе так хотелось именно… выделяться! Чтоб не как все, а как те мужчины и женщины, которых она видит каждый день, – как Разлогов, Волошин, их жены и любовницы!..
Бедная мама! Она всю жизнь проработала в НИИ, где десятки одинаковых женщин и мужчин – в основном женщины, конечно! – сидели за одинаковыми столами, разговаривали одинаковые разговоры, получали одинаковую зарплату и одинаково ничего не делали!..
Папа называл НИИ, в котором работала мама, «богадельней».
Маленькую Варю мама брала с собой на работу, когда ее не с кем было оставить. Варя тогда сидела на стуле, таращила шоколадные мышиные глаза и непрерывно ела конфеты, которыми ее угощали одинаковые мамины сослуживицы. Варя была щекастая, крепенькая, в туго повязанных бантах, в свитере и ватном комбинезоне – мама была уверена, что девочка у нее «ослабленная» и часто болеет, хотя Варя болела совершенно обыкновенно, как все московские дети, которых в семь утра, в дождь и слякоть, в холод и в жару, в ведро и в ненастье, тащат в детский сад, а в группе еще двадцать таких же страдальцев, и если у одного сопли, то остальные уж точно заразятся, с гарантией!
Мамины подруги и коллеги были совершенно такими же, как мама, – в ботах, ворсистых, плохо сидящих брюках и трикотажных кофтах, сереньких, коричневых, в общем, подходящих. Только у одной красотки были ярко алые лаковые босоножки, обутые на теплые шерстяные носки, и легкомысленная прозрачная блузка с бантом на шее. Сверху для тепла – мохнатый жилет. Впоследствии выяснилось, что красотка – «звезда и смерть», увела мужа у кого то из соседнего отдела, и вообще считалась опасной штучкой.
Варя сидела на стуле – велено было сидеть тихо, – поедала конфеты и болтала ногой в надежде, что с ноги свалится теплый сапог. Во первых, жарко было невыносимо, во вторых, когда сапог сваливался, подбегала мама и начинала его натягивать. Какое никакое, а все развлечение!
«Подруги» называли друг друга исключительно Олечка, Леночка или Ирочка, а тех, кто постарше, по имени отчеству – Наталья Леонидовна, Мария Ивановна. И разговаривали все время об одном и том же – станет Валера начальником сектора после того, как Юрий Павлович уйдет на повышение, или не станет, и кто займет Леночкино место у окна, потому что Леночке вот вот в декрет.
Варя качала ногой и думала, что такое «декрет». Декрет секрет, смешно!..
Еще говорили про квартальную премию, про назначение нового генерального – кто его знает, каким он будет! Говорят, он где то в Газпроме проштрафился, так его к нам, чтобы отсиделся! А эти, которые из Газпрома, лихие ребята! Сдаст он все площади под склад или общежития для гастарбайтеров, и прощай тогда научный институт!..
Говорили, что картошку вот вот должны привезти. Завхоз Брыкалов договорился с каким то тамбовским фермером, и каждую осень в захламленный и неухоженный двор НИИ заезжал, бодро гудя, грузовик с тамбовской картошкой. Из кузова прыгали дядьки в ватниках и с папиросами в зубах, откидывали борт, сгружали на растрескавшийся институтский асфальт железные весы и толстопузые мешки с чистой, желтой, крупной картошкой, и институт оживал, становилось весело, и у всех как будто появлялось интересное и важное дело. После серой скуки будней приезд картошки казался праздником. Все потихонечку спускались вниз к грузовику, с сумочками и пакетами, спрашивали друг у друга, кто сколько берет, толковали про тамбовскую дешевизну, про то, что надо бы мешок взять, да негде хранить, и что в прошлом году в магазинах вся картошка была перепорченная, а эта долежала до весны!..
Варя стояла с мамой в очереди, крутила головой в сползающей шапке, выглядывала, волновалась, что «не достанется», хотя всегда всем доставалось.
Эти же мамины подруги от нечего делать научили Варю печатать – когда она уже постарше была. Теперь приходы на мамину работу приобрели особый, радостный смысл – Варя залезала на стул, стаскивала чехол с древней пишущей машинки, сопя, заправляла в валик бумагу, двигала каретку и начинала щелкать клавишами – поначалу медленно медленно, а потом, когда подучилась, быстро быстро, и это было так увлекательно! Поначалу ее к компьютеру близко не подпускали, все работают, компьютеры заняты – пасьянсами да «саперами», Варя, бродившая между столами, считала, сколько пасьянсов, и сколько «саперов». Пасьянсов выходило всегда больше. А потом, когда она научилась печатать, ее не только пускали – усаживали, и она с упоением набирала длиннющие тексты непонятных техзаданий, а мамины подруги в курилке переживали, станет ли Валерка начальником отдела после того, как Юрия Павловича проводят на пенсию, и кто займет Леночкино место у окна, потому что Леночке вот вот в декрет, уж третий по счету!..
Окончив институт, вполне приличный, вполне технический и открывающий двери в светлое будущее, то есть в тот же самый НИИ, Варя пошла работать секретаршей.
Дома разразился скандал.
– Ты же инженер! – гремел отец. Он метался по кухне, смешной и трогательный, в тренировочных штанах и застиранной майке, и негодовал страшно. – Ты человек с образованием! А что это за работа – секретарша?! Чай будешь подавать?! Бутерброды резать?
– И буду, – упрямо говорила Варя, стараясь не смотреть на отца. Ей было его жалко.
– А еще какие услуги будет оказывать моя дочь?! Моя дочь, человек с высшим образованием!
– Папа, ты пойми, я никому не нужна с этим образованием! В НИИ не пойду, я там умру. Ты сам всю жизнь говорил про богадельню!
– Это лучше, чем… чем, – ее интеллигентный бедолага отец вдруг пятнами покраснел, подтянул тренировочные штаны, собрался с духом и выпалил: – Лучше, чем бордель!
Они долго препирались, и Варя вышла на работу с некоторой опаской. Вдруг от нее и впрямь потребуют оказания… интимных услуг? Вдруг папа прав?! Готовая немедленно дать решительный отпор кому угодно – сначала дать отпор, а потом немедленно убежать и спрятаться, – Варя пришла на собеседование к Разлогову.
– Смотрины?! – гремел отец, когда она собиралась. – Товар лицом показывать будешь?!
Она нервничала, боялась, уже почти соглашалась с отцом и поэтому выглядела плохо – юбка и пиджак казались вытащенными из маминого гардероба, туфли на низком каблуке смотрелись калошами, и колготки плотные плотные, больше похожие на рейтузы, а на улице жара!
Она вошла, и Разлогов, сидящий за громадным, заваленным бумагами столом, поднял на нее серые глаза в угольно черных прямых ресницах.
Погибель, а не глаза!..
Напротив него, ближе к Варе, сидел Волошин, который учтиво и быстро поднялся, когда она вошла. В эту секунду все и решилось, так сказать, определилось раз и навсегда. Не то чтобы они не стали к ней приставать. Не то чтобы они не рассматривали ее сальными взглядами и не отпускали двусмысленных шуток. Не то чтобы они не задавали двусмысленных вопросов!..
Они ее не заметили. То есть вообще. То есть совсем. Нет, они поняли, должно быть, что это существо у дверей – новая разлоговская секретарша, и только.
Разлогов быстро сказал что то про отдел кадров. Отдел кадров считает Варю вполне подходящей для этой должности, и он, Разлогов, нисколько не возражает. Раз уж отдел кадров так считает, займите свое рабочее место.
Волошин не сказал ни слова, смотрел в окно, пережидал, когда закончится никому не нужная аудиенция.
Варя заняла рабочее место, тихо радуясь тому, что не пришлось спасать свою честь, и слегка недоумевая, почему эти люди не обратили на нее никакого внимания. То есть вообще. Ну совсем.

( Read more... )

…И в кабинете темно и пусто, и в приемной никого, только секретарша от нечего делать молотит по клавишам, и водителю некуда себя приткнуть!..
Тут, словно отвечая на его мысли, разлоговский кабинет изнутри залился светом, и Варя пробежала в глубине, от стола к стенному шкафу, и пропала из глаз.
Вадим подумал подумал и тоже зашел. Варя, распахнув двери шкафа, что то возилась с сейфом, спрятанным в глубине, и мельком на него взглянула.
Вадим подошел к столу и вздохнул еще горше:
Вот ведь странная штука жизнь!..
Громадный разлоговский стол, всегда неряшливо и как попало заваленный бумагами, был чист и пуст, будто тундра в день первого снегопада. Ни пылинки, ни соринки, ни бумажки. Ни следа Разлогова, который, бывало, нагромождал вокруг себя кофейные чашки, пепельницы, ручки, записные книжки, початые и брошенные пачки сигарет, пластмассовые зажигалки, золотые зажигалки и коробки спичек.
Вадим, во всем любивший порядок и опрятность, всегда косился на начальничий стол с неудовольствием – надо же, как люди не умеют за собой смотреть! На собственном столе такой бардак развел! Клавиатура у Разлогова всегда валялась отдельно от монитора, и, чтобы напечатать что нибудь, он долго и бестолково ее искал, зато уж печатал, как из пулемета по врагам строчил, куда там секретарше Варе!
Телефоны он терял и забывал где ни попадя, и сколько раз Вадиму приходилось с полдороги возвращаться на работу, везти оставленный в машине телефон!
Ручки покупал дорогие, но не брезговал и пластмассовыми, с дурацкими школьными колпачками, и они потом глупо торчали из кармашка его пиджака, чем причиняли Вадиму невыносимые страдания. Он любил, чтобы все было безупречно.
К машинам Разлогов всегда был равнодушен, но тут Вадим маленько подозревал его в неискренности. Вроде бы и равнодушен, а никогда и ничего дешевле представительского «Мерседеса» себе не брал. В выходные ездил на тяжелом и мощном английском джипе, в багажнике возил свою псину – господи, прости, исчадие ада, а не собака! Морда квадратная, уши висят, слюни текут, хвост палка палкой, но толщиной в мужскую руку. А воняет!.. А линяет!.. Вдвоем с собакой за выходные они так уделывали джип, что Вадим брезговал в него садиться, хоть газетку подстилай.
Газетку он не подстилал, конечно, но прежде чем гнать джип на мойку, долго и всерьез демонстрировал скучающим и незанятым дружбанам водителям разлоговские безобразия – нет, вы гляньте только, до чего шеф свою машину довел!
И где теперь Разлогов? И что будет с его джипом? Продадут ведь, верняк, продадут!
– Странно, – вдруг встревоженно сказала Варя, про которую Вадим и позабыл совсем. – Очень странно.
Она все возилась в книжном шкафу, гремела ключами.
– Чего странно то?
– Да не открывается!
– Чего там у тебя не открывается?..
Вот ведь бабы, а?.. Двери у них никогда не открываются, ключи застревают, каблуки подворачиваются, вместо тормоза как то само собой на газ нажимается, и туда же – эмансипация у них!..
Вадим подошел и стал у Вари за спиной. Она бестолково тыкала ключиком в замочную скважину, а ключик не входил.
– Дай я!..
– Да он не подходит!
– Варь, отойди, дай я открою!
Она посторонилась и протянула ему ключ, теплый от ее ладошки. Странное дело, ключ и вправду решительно отказывался лезть в замок, хотя Вадим очень старался.
Да нет, ну что за фигня?! У него то должно открыться, он же не баба, в конце то концов!..
Не открывается.
Вадим изучил ключ. Потом изучил сейф.
Ну да, все правильно! Немецкая фирма «Крупп», название написано и на сейфе, и на ключе! Только не лезет, зараза!..
– Варь, фонарик есть?
– Какой фонарик?
– Такой! Светить. Есть?

( Read more... )

– Инсталляции? – задумчиво переспросила Глафира. – По моему, это как то по другому называется!..
– Какая, на хрен, разница, как это называется! – огрызнулся Разлогов вяло. – Ко мне это не имеет никакого отношения. Я на работу ходил, понимаешь? И там работал, на работе то! Понимаешь?
Тогда она ничего не поняла, но сейчас, пожалуй, уже понимает.
Это не имеет ко мне отношения, и точка. В этом весь Владимир Разлогов! Как только он понимал, что человек, или событие, или что угодно «не имеет к нему отношения», его невозможно было ни остановить, ни удержать. Он делался равнодушен и скучен, и казалось, проще умереть, чем вернуть его интерес и внимание.
Только вперед, всегда вперед, а события, вещи, люди – просто отработанный материал. Было и прошло.
– Очень чаю хочется, – пробормотала Глафира и глянула в сторону старухи сфинкса. Старуха пожевала губами и ничего не ответила.
Глафира вздохнула.
Интересно, как Разлогов жил – с ними обеими, со старухой и актрисой? Как он тут ел, спал, просыпался, курил? Где лежали его вещи и спала его собака?
У Разлогова всегда были собаки. Бразильский мастиф Димка, названный так в честь поэта и писателя Дмитрия Горина, с которым Разлогов дружил, пропал из дома, когда хозяина не стало.
Глафира была твердо убеждена, что мастифа убили.
Живой мастиф никогда и никого не подпустил бы к живому Разлогову, и в этом состояла одна из самых трудных загадок, которые Глафире предстоит разгадать!..
– Принесите мне чаю! – громко сказала она старухе. Сейчас нельзя думать о Димке и о Разлогове, никак нельзя! – Слышите?..
Старуха посмотрела сначала на Глафиру, а потом на ее вещички, которые держала в руках.
– Вот Марина Олеговна распорядится…
Двустворчатые двери с льняными занавесками на латунных растяжках – ничего общего с дверьми в разлоговском доме! – распахнулись, и на пороге показалась Марина. Щеки пылали лихорадочным румянцем, аристократическая рука придерживала у горла белую пуховую шаль. В другой руке она почему то держала журнал.
– Простите, Глафира, – Марина кинула журнал на стол, подошла, бесшумно и стремительно, и коснулась ее плеча. – Вы… присели бы. Марк сказал, что вам… нехорошо.
– Они чаю просили, – буркнула старуха. – Подавать?
– Может, обедать?
– Нет нет, – перепугалась Глафира.
Обед был бы очень кстати, ей многое нужно выяснить у бывшей разлоговской жены, но после удара по голове многочасового сидения за столом в обществе великой русской актрисы она бы не вынесла. В обморок хлопнуться еще не хватает.
– Марина, можно я скажу вам два слова… наедине? – серьезно попросила Глафира. – И поеду! Мне правда нехорошо.
Старуха моментально канула за дверь, и они остались вдвоем среди фарфора, штучек и итальянских пейзажей, писанных русским живописцем.
Марина постояла, а потом прошла мимо Глафиры и устроилась в полосатом широком кресле на гнутых ножках.
И кресло, и шаль, и серая река за окнами, и живопись, и желтый размытый свет – все удивительно шло к ней. И куталась в шаль она удивительно уютно, и серые глаза смотрели правдиво и ласково.
Чертов Разлогов!.. Его нет, и теперь Глафира должна сделать то, что должна!
Впрочем, это не она должна. Это Разлогов ее заставляет!
– Вы не волнуйтесь так, – сказала Марина тихо. – Ну что вы?..
Глафира думала, что все знает про женщину в кресле. Глафира думала, что у нее получится, она даже специально готовилась!
Но у нее ничего не получалось, а Марина улыбалась ей печальной, усталой и нежной улыбкой.
Чертов Разлогов!..

( Read more... )

– Инсталляции? – задумчиво переспросила Глафира. – По моему, это как то по другому называется!..
– Какая, на хрен, разница, как это называется! – огрызнулся Разлогов вяло. – Ко мне это не имеет никакого отношения. Я на работу ходил, понимаешь? И там работал, на работе то! Понимаешь?
Тогда она ничего не поняла, но сейчас, пожалуй, уже понимает.
Это не имеет ко мне отношения, и точка. В этом весь Владимир Разлогов! Как только он понимал, что человек, или событие, или что угодно «не имеет к нему отношения», его невозможно было ни остановить, ни удержать. Он делался равнодушен и скучен, и казалось, проще умереть, чем вернуть его интерес и внимание.
Только вперед, всегда вперед, а события, вещи, люди – просто отработанный материал. Было и прошло.
– Очень чаю хочется, – пробормотала Глафира и глянула в сторону старухи сфинкса. Старуха пожевала губами и ничего не ответила.
Глафира вздохнула.
Интересно, как Разлогов жил – с ними обеими, со старухой и актрисой? Как он тут ел, спал, просыпался, курил? Где лежали его вещи и спала его собака?
У Разлогова всегда были собаки. Бразильский мастиф Димка, названный так в честь поэта и писателя Дмитрия Горина, с которым Разлогов дружил, пропал из дома, когда хозяина не стало.
Глафира была твердо убеждена, что мастифа убили.
Живой мастиф никогда и никого не подпустил бы к живому Разлогову, и в этом состояла одна из самых трудных загадок, которые Глафире предстоит разгадать!..
– Принесите мне чаю! – громко сказала она старухе. Сейчас нельзя думать о Димке и о Разлогове, никак нельзя! – Слышите?..
Старуха посмотрела сначала на Глафиру, а потом на ее вещички, которые держала в руках.
– Вот Марина Олеговна распорядится…
Двустворчатые двери с льняными занавесками на латунных растяжках – ничего общего с дверьми в разлоговском доме! – распахнулись, и на пороге показалась Марина. Щеки пылали лихорадочным румянцем, аристократическая рука придерживала у горла белую пуховую шаль. В другой руке она почему то держала журнал.
– Простите, Глафира, – Марина кинула журнал на стол, подошла, бесшумно и стремительно, и коснулась ее плеча. – Вы… присели бы. Марк сказал, что вам… нехорошо.
– Они чаю просили, – буркнула старуха. – Подавать?
– Может, обедать?
– Нет нет, – перепугалась Глафира.
Обед был бы очень кстати, ей многое нужно выяснить у бывшей разлоговской жены, но после удара по голове многочасового сидения за столом в обществе великой русской актрисы она бы не вынесла. В обморок хлопнуться еще не хватает.
– Марина, можно я скажу вам два слова… наедине? – серьезно попросила Глафира. – И поеду! Мне правда нехорошо.
Старуха моментально канула за дверь, и они остались вдвоем среди фарфора, штучек и итальянских пейзажей, писанных русским живописцем.
Марина постояла, а потом прошла мимо Глафиры и устроилась в полосатом широком кресле на гнутых ножках.
И кресло, и шаль, и серая река за окнами, и живопись, и желтый размытый свет – все удивительно шло к ней. И куталась в шаль она удивительно уютно, и серые глаза смотрели правдиво и ласково.
Чертов Разлогов!.. Его нет, и теперь Глафира должна сделать то, что должна!
Впрочем, это не она должна. Это Разлогов ее заставляет!
– Вы не волнуйтесь так, – сказала Марина тихо. – Ну что вы?..
Глафира думала, что все знает про женщину в кресле. Глафира думала, что у нее получится, она даже специально готовилась!
Но у нее ничего не получалось, а Марина улыбалась ей печальной, усталой и нежной улыбкой.
Чертов Разлогов!..

( Read more... )

– Кто девочка, Марина?
– Его жена, конечно. То есть вдова.
– Вдо ова!.. – удивился муж.
Не буду больше смотреть на живого Разлогова, решила Марина и опять посмотрела…

На его двери в общежитском коридоре висел «График дежурств». Она подходила и читала по слогам «Раз ло гов» и думала, как она будет Марина Разлогова.
…А фамилию, кстати сказать, она так и не поменяла!..
Костя опять забубнил что то, но она вся уже была там, в этом общежитском коридоре, пропахшем щами, плесенью и табаком, у заветной двери с «Графиком дежурств», и сердце у нее замирало, как тогда, когда она стучала и изо всех сил ждала, когда Разлогов появится на пороге и скажет громко и радостно:
– Как?! Опять приперлась?!
А потом за шею втянет ее внутрь, целуя безостановочно и жарко, словно в последний раз, и она всем телом, от макушки до пяток, будет чувствовать его, такого сильного, такого безрассудного, храброго от желания!..
Такого юного.
Такого живого.
Такого любимого.
Такого отвратительного. Такого чужого. Ненавистного.
– Костенька, – сказала Марина почти своим голосом, и выпрямилась в кресле, и отшвырнула журнал. Журнал полетел в угол, муж проводил его глазами. – Костенька, не пора ли обедать?
В дверь вдруг опять постучали – что за наказанье! Или сегодня все забыли, что она «работает над ролью»?!
– Что, что такое?!
– Мариночка, – Вера остановилась у порога и постно сложила сухие руки, и глаза вперила в пол, – там пришли до вас и спрашивают.
– Вера, вы с ума сошли, – скороговоркой выпалил Костенька, косясь на Марину из за половинчатых очочков. – Кто еще пришел?!
– Пришли Марк Анатольевич Волошин, – выговорила бабка отчетливым экзаменационным голосом. – И с ним новая вашего бывшего, ныне покойного. Вас спрашивают.
Муж ничего не понял, а Марина все поняла, конечно.
– Что то случилось! – Она вскочила. – Неужели опять беда?..
Это уже не Островский, это, пожалуй, Бертольт Брехт.
– Да кто приехал то, Вера?! – продолжал недоумевать муж. – Марина, что ты всполошилась?
Но она уже летела мимо него, мимо посторонившейся в дверях Веры, и тревога была у нее в глазах – почти настоящая.
Только Разлогов умел отличить настоящее от ненастоящего, когда она предлагала ему на выбор, но Разлогов умер.
Слава богу!..
– Глафира?! Что случилось, почему вы здесь? Марк, что такое?
– Здравствуйте, Марина Олеговна, – Волошин старался на нее не смотреть.
Марина знала совершенно точно, что бывшую жену Разлогова Волошин обожает, а настоящую терпеть не может, и это доставляло ей скромную женскую радость.

( Read more... )

Как хорошо, что все сложилось именно так. Как хорошо, что Разлогов умер…
– Вот! – радостно сказал Костя и сунул распахнутый журнал ей к лицу. – Вот, полюбуйся!..
Марина видела плоховато – не девочка все таки, да и сумерки клубились в комнате, мешали читать!
– Что там, Костенька? – спросила с неудовольствием. Она не любила, когда ей напоминали о возрасте, даже случайно. – Ты же знаешь, я не читаю журналов!..
Она была совершенно уверена, что там рецензия, в которой написано, что она Фаина Раневская и Мишель Пфайффер в одном лице, и к тому, что последовало, готова не была.
Муж вдруг поднялся со скамеечки у ее ног и зажег в эркере свет. Марина зажмурилась. Окно в серый город разом потемнело и как будто провалилось.
– Костенька!..
Но он уже сунул ей под нос журнал.
Марина ничего не поняла.
Ну журнал. Ну какая то деваха из молодых, неинтересная, как все нынче, – волосы завитками, белые, ноги палками, длинные, зубы жемчугом, вставные, груди полусферами, наливные, сапоги до бедер, ботфортами.
Все стандартно, неинтересно. Марина рассердилась. Она всегда сердилась, когда чего нибудь не понимала.
– Костенька? Зачем, милый, ты принес мне эту… чепуху?! Я занята, над ролью работаю, у меня сейчас момент такой сложный…
– Да вот! – Муж перевернул страницу и хохотнул совершенно по мужицки. – Посмотри, Марина! Это ж твой Разлогов! Ну хорошо, хорошо, не сердись, душенька, не твой! Но ты посмотри только! Ты только посмотри! Его уж похоронили, а журналы все… печатают!
Он запнулся и заключил торжественно:
– Гадость какая!
И такая радость была в его голосе, такое превосходство – живого над мертвым, правого над неправым, – что Марине стало противно по настоящему.
Юлии Павловне Тугиной было так же противно при виде Вадима Дульчина в четвертом акте «Последней жертвы»!
…Или в третьем ей было противно?..
– Ты посмотри, посмотри, Марина!
Она взяла журнал с осторожной брезгливостью и посмотрела.
На фотографии была все та же, ногастая грудастая губастая, вся загореленькая, лоснящаяся, в нужных местах присыпанная белым пляжным песочком, а на заднем плане… Марина поднесла журнал к глазам.
Ну да, да. На заднем плане Разлогов, отчетливо видный, раздраженный до крайности, губы поджаты, черные, прямые, густые до странности ресницы почти сошлись – так прищурился.
– Ты только представь себе, – горячо говорил муж над ухом, – большой человек, бизнесмен, да еще женатый!.. И покойный, он же… умер, а тут такие вещи…
Марина все смотрела на Разлогова – теперь покойного.
Ах как она знала эту привычку щуриться от раздражения! Как она знала… все, руки, плечи, ноги, массивные, тяжелые от тренированных мышц. И щеки, заросшие жесткой щетиной… Знала их запах, прикосновение к разгоряченной коже, знала, как часто он дышит, когда хочет ее, Марину!
Куда там Вадиму Дульчину в четвертом акте «Последней жертвы»! Или это был третий?..
Марина коротко и глубоко вздохнула, еще раз посмотрела на живого Разлогова, подняла подбородок и сказала нараспев:
– Бедная, бедная… Господи, бедная девочка…
– Ка… какая девочка?
Марина на него взглянула – он нацепил очочки половинки и тоже рассматривал картинки. С упоением.

( Read more... )